«Последний день помпеи»

Какой он, ядерный взрыв? Четыре раза при мне бомбы рвали, но мы же далеко от боевого поля — в Рогачево, и я лишь однажды взрыв видел, в 57-м, когда сбросили водород­ную бомбу.

К нему готовились, конечно, но не знали, какие будут последствия. В Рогачево перед взрывом всех людей вывели из помещений, окна в домах настежь пооткрывали. Мы, тех­ники, на аэродроме были, ждали из полета своих. Когда по­шел обратный отсчет, мы уже по команде залегли.

Помните картину «Последний день Помпеи» — какое там небо Брюллов написал? Вот и здесь такая розовая, путанная с темным аура в небе висела. И еще, как при грозе, сполохи. Километров 300, говорят, от эпицентра было, а видно! И так тревожно, жутко, даже сердце щемило! Мы уж с земли под­нялись, встали, выпрямились, а ударная волна только тогда и дошла! Туда-сюда нас качнула. Это какая мощь!

Когда мы перелетели с материка в Рогачево, нам о ядер­ном оружии никто и ничего не говорил. Позже прочли лек­цию, и уже тогда объявили про испытание бомбы. Как там летчикам сформулировали полетное задание, не скажу — не знаю. Точно знаю самолетов было три, все — наши, лахтин-ские Ил-28. Каждому экипажу расписали эшелон — верхний, средний, нижний. От летчиков — требовалось влететь в атом­ный «гриб», точнее — в облако, которое образуется после взрыва, забрать пробы воздуха и тут же вернуться на аэро­дром, на стоянку. А там уже начиналась наша работа.

На самолетах имелись специальные воздухозаборники, которые устанавливались вместо стартовых ускорителей на оба борта фюзеляжа. В заборниках материал вроде ва­тина — радиоактивная проба на нем оседала. Вот как само­лет подкатывается к стоянке, мы, техники, и еще двое ученых из НИИ уже наготове — перегружаем этот самый ва­тин в специальные контейнеры. Контейнеры по форме и объему похожи на двухпудовую гирю, герметичные, свер­ху — крышка с рым-болтом, и очень они тяжелые, думаю -свинцовые. Свинец против радиации самый стойкий.

Дозиметристы для контроля замеры делали. Сначала за­меряли самолет, потом — самих летчиков. Сделают им замер, и они — срочно мыться! Для мытья недалеко разбили три па­латки — что-то вроде походной бани или дезактивационного пункта. Они помоются и снова на замер. Если прибор много выдает, снова — мыться. И так, бывало, несколько раз.

Для нас, техников, меры предосторожности такие… Рабо­тали мы в химкоплектах, противогазах. У тех ученых из НИИ перчатки были особенные, напыленные свинцом, а у нас таких не было — обычные перчатки.

Перегружали быстро. Но все равно нас подгоняли. Вот грузим, а дозиметристы нервничают: «23 рентгена! Давайте быстрее!» Мы — быстрее. Дозиметристы снова глядят на прибор: «Еще быстрее!»

Место перегрузки мы закрывали самолетными чехла­ми — чтобы «грязь» ветром не разносило. А на Новой Зем­ле штиль — большая редкость, и дует всегда. Поэтому чехлы не всякий раз и помогали. Однажды сквозняком ма­ленький лепесточек того самого «ватина» оторвало, он по­летел. Только и чиркнул по маске моего противогаза, а дозиметрист померил, сказал 700 тысяч единиц распада!

После перегрузки мы, техники, тоже помывку проходили. Случалось, и по нескольку раз. Нижнее белье — долой! Но­вое приготовлено, а старое уже не надевали. Но все равно радиоактивной «грязи» все нахватали с избытком. Рентгены больше всех, думаю, навредили летчикам — радиация само­лет насквозь прошивает. Чем от нее защититься?! Это сви­нец радиацию гасит, а какой на самолете может быть свинец?! Он тяжелый. На самолете — алюминий. Если есть броня, так ее немного — чтобы уберечь пилота от пуль истре­бителя или зенитных осколков.

Что может странным показаться, но разговоров о последс­твиях никто не заводил. Только однажды ко мне летчик по­дошел с вопросом. Наверное, полагал, что я к дозиметристами ближе и потому больше знаю:

— Саша, это опасно? Я ему, как есть:

— Опасно.

— Я так и знал — тихо, спокойно так сказал. И все!

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,137 сек. | 12.41 МБ