Ростропович с «Калашниковым

Это была уникальная по трагической красоте карти­на — знаменитый Ростропович с грозным боевым оружи­ем — автоматом Калашникова. Он дремал сидя, прислонив­шись спиной к мощному камню фундамента Парламентско­го дворца, на охрану которого он пришел. — Он охранял этот наш Дворец, ставший Крепостью свободы. Голова знамени­того музыканта склонилась на грудь, седые волосы едва тре­пал слабый предрассветный прохладный ветер, лица почти не было видно; автомат лежал у него на груди, чуть ниже, стволом вниз и чуть левее вытянутых худых ног; левая рука, с длинными, тонкими пальцами, держала ствол этого гроз­ного оружия. Паренек рядом, справа, тоже дремал, положив свою голову на плечо великого музыканта.

Я, увидев это, замер и, зачарованный, смотрел на изуми­тельное, воплощающее как бы в абсолютной форме несо­вместимое явление, — что может быть более невозможным, чем автомат, это совершенное орудие убийства, в руках со­временного Паганини, человека, в полном смысле слова пред­ставляющего весь современный культурный гуманизм? Что его подвигло на это — прийти к нам и взять в руки оружие? Что? Где граница в сознательном и бессознательном в дейст­виях такого рода людей? Властное веление совести, неистре­бимое желание внести свою долю в дело свободы? Мгновен­но вспыхнувший благородный инстинкт, отвергающий зло и насилие, откуда бы они ни исходили, или что-то иное? Не знаю, при встрече я даже не стал спрашивать — это оскорби­ло бы сверхтонкие струны души этого человека.

Я минуты две стоял, смотрел на это изумительное виде­ние, не смея вторгнуться в него своим шумным присутстви­ем… Дальше обходить «наши редуты» почему-то расхоте­лось; раздумья другого плана взяли в «плен» — где же наши прославленные деятели культуры, которые все время плака­ли (тихо-тихо!) о «недостатке свободы»? Они, согласно рус­ской культурной традиции, свойственной дворцовым интел­лектуалам, — всегда, во весь времена — рядом с Властью, од­новременно брюзжа на нее. Но пройдет немного времени, Горбачев, их любимец, окажется низверженным при полном их молчании. И вся эта шумливая придворная «культурная интеллигенция» прыжками устремится во все властные ко­ридоры российского президента, рассказывая, как она «обо­жает демократию, без которой (он, она) и заодно вся куль­тура — задыхается». И с остервенением начнет терзать Рос­сийский парламент и его председателя. Но это — вскоре, а сегодня — их, столичных деятелей культуры, с нами не было.

Но был великий Ростропович! И уже его присутствие здесь, с нами, я воспринимал как могучую поддержку всей мировой культуры, пришедшей к нам на помощь! С превос­ходным, каким-то невозможным описать, гармоничным (?) настроением встретил я это утро, бодрым, свежим, готовым действовать, хотя не спал ни минуты.

…Позже в этот день я познакомился с ним: «Руслан Имра-нович! Как я рад увидеть вас. Слушал ваше выступление по радио, вы нашли искренние слова, молодец… Давай на «ты», зови меня Слава! Как хорошо, что мы встретились! Я так счастлив (!), что нахожусь здесь, рядом с тобой, Ельциным — какие вы оба молодцы! Как здорово, что вы выступили про­тив этих каналий в Кремле!.. Мы — победим, не сомневайся! Так надо бороться за Свободу!..» Он говорил быстро, отрыви­сто, сияя, весь светился. Я не столько слушал, сколько смот­рел на него… Ростропович был счастлив по-настоящему…

…Сегодня 20-е — решающий день. Как я писал выше, вче­ра поздно ночью я договорился с Анатолием Лукьяновым встретиться с ним в Кремле. Меня должны были сопровож­дать премьер Иван Силаев и вице-президент Александр Руц­кой. Лукьянов был заинтересован моим звонком — ему по­казалось, что я принесу условия нашей капитуляции. Воз­можно, поэтому нам удалось выиграть прошедшую тяжелую ночь. Путчисты полагали, как я и рассчитывал, — что у них впереди еще по крайней мере 2—3 дня, поэтому не торопи­лись с расправой немедленно. И вдруг — мое предложение явиться к ним в Кремль. «Ну, с чем еще может прийти Хас­булатов, кроме капитуляции?» — так рассуждали заговор­щики. Отсюда — выигранная, такая нужная нам ночь.

Мне следовало основательно подготовиться к этому «ви­зиту» в Кремль, к Председателю Верховного Совета СССР Анатолию Лукьянову. От этого события, похоже, зависит почти все — наша судьба, судьба Горбачева, будущее страны… Бывает в истории такое стечение обстоятельств, когда один, возможно, не особенно внешне эффектный факт поразитель­но мощно определяет весь ход дальнейшей истории страны. Похоже, мы имеем дело с таким «историческим эпизодом»…

Я почему-то был уверен, что Председатель Верховного

Совета СССР не участвует в «деле ГКЧП», хотя все мои со­ратники были убеждены в том, что он чуть ли не верховодит в нем. Последние полтора года, плотно работая с высшими руководителями СССР, я внимательно присматривался к ним. Среди них всех Лукьянов отличался аналитическим умом, всесторонней образованностью, широтой взглядов. Правда, в мировоззренческом плане он занимал позиции ор­тодоксального ленинца, это суживало горизонт видения им общих тенденций мирового общественного развития, в том числе перспектив эволюции СССР. Но он, как мне казалось, органически чужд всем этим деятелям из ГКЧП. Так мне ка­залось.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий
SQL - 48 | 0,110 сек. | 12.43 МБ